Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Кирилл, Ситкин

Агитационная кампания в Иркутской области 2020 года. Экспертное мнение.

Выборная губернаторская кампания в Иркутской области вступает в свою решающую стадию: пройден этап регистрации, началась агитация и теперь есть возможность оценить серьезность намерений оставшихся «в игре».
Напомним, из 17 заявившихся кандидатов на сегодня в кампании остались лишь пятеро. Каковы их стратегии, реальные цели и шансы на успех? С просьбой оценить расклад сил на сегодняшний день Телеинформ традиционно обратился к федеральным и региональным экспертам.
Политолог, глава коммуникационного холдинга «Минченко Консалтинг» Евгений Минченко отмечает, что кампанию сейчас ведут, по сути, только два кандидата – Игорь Кобзев и Михаил Щапов.
– Кобзев – это такой классический назначенец из Москвы, которого сюда отправили разобраться, отчитаться. Он так себя и ведёт: как наместник, как генерал-губернатор, как человек внешний для региона, который здесь наведет порядок. Потому что явно местные иркутские элиты оказались за долгие годы не в состоянии это сделать. Щапов, естественно, идет на противоходе и играет в главного оппозиционного кандидата, напирая на свое местное происхождение. При этом кампанию он ведет достаточно осторожно, – считает Евгений Минченко.
Эксперт отмечает в целом достойное качество агитационных материалов кандидатов.
– У Игоря Кобзева достаточно стандартная линейка кандидата от партии власти: приоритеты, надои, будущее. Из плюсов хотел бы отметить, что появилось больше неформальных фотографий не в костюме и галстуке, а в стиле «кэжуал». Он стал ближе народу. На мой взгляд, это – твердая четверочка. Тем более, что сам по себе Кобзев – мужчина видный и фотогеничный, – добавляет политолог.
Реклама Михаила Щапова, по мнению Евгения Минченко, тоже вполне добротная. При этом тоже – довольно классическая реклама оппозиционного кандидата:
– Всё там есть: красный цвет - есть, отсылка к бренду КПРФ - есть, отстройка по линии «За правду, за народ, за земляков» - тоже есть. В целом, это две вполне качественные кампании - кандидата от власти, от федерального центра, и оппозиционного кандидата, который позиционирует себя как представителя иркутян. Классика.
При этом главный элемент агитации за Игоря Кобзева – это решения органов государственной власти и президента, которые инициировал врио. Например, решение экологических проблем Байкала, БЦБК, Усольехимпрома.
– Еще один важный момент: мы видим, что конструктивно взаимодействует с губернатором Законодательное собрание и местная «Единая Россия». Сергей Сокол и Александр Ведерников очень активно включились в компанию врио губернатора. Я думаю, тот факт, что у «Единой России» – один из самых высоких рейтингов в стране и Иркутской области, говорит о том, что это – хороший ресурс, – считает политолог.
Комментируя выборы в трехдневный срок и «слив» кандидатов-спойлеров, Евгений Минченко отмечает, что всё это, в той или иной степени, выгодно партии власти:
– На выборы в три дня удобнее организовать привод избирателей, удобнее администрировать. Очевидно, в пользу кого это сделано. Для того всё и придумывалось на федеральном уровне. Было бы странно этим не воспользоваться. Логика кандидатов-спойлеров тоже понятна. Их задача на первом этапе (тех, которые уже снялись) была простая – собрать на себя муниципальный фильтр, чтобы не дать возможность оппозиционным кандидатам. Но Иркутская область – регион, где очень диверсифицированы местные элиты, плюс, длительное время губернатором был коммунист. Это создало большой запас по голосам, который позволил пройти муниципальный фильтр и Михаилу Щапову, и Евгению Юмашеву. Юмашева зарубили на подписях избирателей. Если бы остался еще и Юмашев в кампании, это было бы серьезным риском для врио губернатора. С технологической точки зрения это очень верное решение – на пускать на выборы Евгения Юмашева, – считает Евгений Минченко.
Продолжающийся «слив» кандидатов [на прошлой неделе из выборной гонки по собственному желанию выбыли Григорий Вакуленко и Максим Евдокимов - кандидаты от «Гражданской платформы» и Родины»] может быть знаком того, что команда Игоря Кобзева, испугавшись второго тура, решила устроить «первый тур во втором».
– Это когда всех кандидатов снимают кроме двух: врио и его главного оппонента. Обычно так делают, когда есть негативная динамика рейтинга. Например, такое делали в свое время в Брянской области, когда губернатор Денин таким образом сражался с Потомским. Там всех поснимали, чтобы не уходить в пике. Но, насколько я знаю, по социологическим данным у Кобзева наоборот позитивная динамика. В любом случае, технология интересная, но у нее есть свои риски. Я не могу оценивать, правильное или неправильное это решение. В целом, если такая задумка у команды Кобзева действительно есть, это интересно, – подытожил Евгений Минченко.
Политолог и публицист Сергей Шмидт определяет грядущую избирательную кампанию как «битву головы и сердца».
– Из всех зарегистрированных кандидатов реальную избирательную кампанию на сегодняшний момент ведут, условно говоря, два с половиной. Первым ее начал врио губернатора региона Игорь Кобзев. Его кампания – массированная. Ту кампанию, которую проводит кандидат Михаил Щапов, можно назвать «догоняющей». Ну и свою кампанию только-только начинает кандидат Лариса Егорова, – отмечает Сергей Шмидт.
Вместе с тем, по словам эксперта, были прогнозы, что ЛДПР воспользуется историей в Хабаровске. Но на иркутских выборах это не просматривается.
– Ни для кого не секрет, что в России большинство выборов являются неким противостоянием между действующей властью и системной оппозицией в виде парламентских партий, в первую очередь, КПРФ. В этом пункте у нас в Иркутской области, на первый взгляд, ничего удивительного нет. Но если проанализировать глубинный характер, то, во-первых, видно, что действующая власть у нас представлена самовыдвиженцем, а не единороссом; во-вторых, внутри регионального обкома КПРФ тоже есть свои теневые явления, – обращает внимание Сергей Шмидт.
По его мнению, для бывшего губернатора Приангарья Сергея Левченко Михаил Щапов опаснее, чем Игорь Кобзев.
– Из инсайдерских источников я знаю, что Левченко много сделал для того, чтобы Щапов не участвовал в выборах. Только вертикаль КПРФ и партийная дисциплина принудили его к поддержке Щапова, – заявил Сергей Шмидт. – Объясняется это очень просто: победа Щапова однозначно закрывает все возможности для Левченко когда-нибудь вернуться в кресло губернатора. К тому же он вполне устраивает московские «верхи», в отличие от самого Левченко.
Если же губернатором станет Игорь Кобзев, то у Сергея Левченко остается возможность дождаться завершения его полномочий и после этого спокойно вновь избраться от КПРФ, считает эксперт.
Говоря о начале избирательной кампании в целом, Сергей Шмидт отмечает, что, по его мнению, стороны то ли обладают негласной договоренностью, то ли исполняют «некие спущенные из федерального центра требования» без взаимного «мочилова».
– Мы не наблюдаем ничего из того, что видели пять лет назад на выборах губернатора в 2015 году. Если мы откроем агитационные материалы Щапова, то увидим позитивную повестку без наездов на врио губернатора. В подконтрольных Кобзеву СМИ в то же время идет продолжение критики Левченко, по сути, без наездов на Щапова, – отмечает эксперт. – Может, это несколько прекраснодушно, но могу предположить, что кандидаты уважают и друг друга, и, в первую очередь, своих избирателей, у которых и без предвыборной грязи море проблем.
Комментируя недопуск Евгения Юмашева к выборам, Сергей Шмидт высказал предположение, что именно мэр Бодайбо мог использоваться для сокрушительной критики Кобзева.
Переходя непосредственно к предвыборным повесткам основных соперников, Сергей Шмидт подчеркивает, что повестка Михаила Щапова строится, в первую очередь, на эмоциях: он апеллирует к чувству землячества избирателей.
– Если искать намеки, то можно предположить, что подразумевается: Кобзев – не «свой», он «варяг», поэтому Щапов – лучше. Но для рационально мыслящих людей это, конечно, не аргумент, – отмечает эксперт. – Если в 2015 году нам предлагалось «возненавидеть богатого и коррупционного» Сергея Ерощенко, то сейчас нам предлагают отвернуться от «чужого» и проголосовать за «своего».
Что касается повестки действующего врио губернатора, то это, по словам Сергея Шмидта, редчайший случай, когда в выборной кампании звучат рациональные и прагматичные предложения. Кобзев строит конкретные планы – от Суворовского училища до ликвидации отходов «Усольехимпрома», и предлагает поддержать его, потому что он это сделает.
– И вот мы видим конкуренцию прагматичного месседжа: «может, я и не ваш, но я могу решить ваши проблемы» и эмоционального: «может, я не так крут, как этот генерал, но зато я ваш», – подводит итог Сергей Шмидт. – Эти две смысловых платформы и будут соревноваться. Какая из них победит, я не знаю. Социология пока свидетельствует в пользу Кобзева, однако Щапов при этом еще не разворачивал полностью свою кампанию.
Политолог Константин Калачев уверен, что ситуация с выборами губернатора в Иркутской области сильно упростилась после того, как в регистрации отказали мэру Бодайбо Евгению Юмашеву.
– Он мог создать интригу, заняв третье, а может и второе место, и поспособствовать переводу кампании во второй тур. Михаил Щапов мне пока не кажется достаточно убедительным. Кампания Сергея Левченко была образцовой, технологичной, на опережение. У Щапова это не так. Но Игорь Кобзев выглядит еще менее убедительным. Тем, кто занимается содержанием его кампании, тем кто занимается слоганами и визуализацией, надо объявить строгий выговор. Остальные кандидаты - массовка. Не вижу смысла их обсуждать, – говорит Константин Калачев.
Эксперт считает, что агитационные продукты, как и сама стратегия у всех кандидатов не отличается чем-то интересным. Кампанию Михаила Щапова Константин Калачев назвал «скучной, вымученной, без огонька и драйва».
– Но у Кобзева, кажется, еще хуже, – считает эксперт.
По мнению политолога, такая «вялость» может быть вызвана событиями в Хабаровске, которые, вероятно, оказали влияние на волю к победе. Но, возможно, кандидатов «просто попросили не форсировать».
Константин Калачев высказал свое мнение и по поводу агитационных материалов, которые выпустил Игорь Кобзев. Он отметил, что «слоган странный, размещение странное».
– Кто-то просто отбывает номер и осваивает бюджет, – уверен эксперт.
Газету Штаба поддержки Игоря Кобзева Калачев раскритиковал и вовсе:
– Ужасная верстка. Ужасное фото на первой полосе. И набор заезженных штампов. Тяп-ляп-газета.
Штаб как инструмент неубедителен в части электоральной кампании, но потенциально может показать «чудеса в административной мобилизации», считает эксперт.
При этом голосование на губернаторских выборах в три дня, считает Константин Калачев, может увеличить шансы на победу Игоря Кобзева. Если, конечно, административная мобилизация будет проведена.
– Да и просто вечным лоялистам после голосования за поправки легче будет собраться в три дня. А вот с наблюдением всё становится сложней, – отмечает эксперт.
В частности, будет трудно найти столько подкованных и грамотных наблюдателей, которые смогут все три дня бдительно следить за процедурой голосования.
Политобозреватель Галина Солонина отмечает, что избирательная кампания-2020 - это апофеоз политической респектабельности, что для Иркутской области практически оксюморон:
- На финиш кампании вышли пять кандидатов. Четверо из них - партийные: от ЛДПР, «Справедливой России», КПРФ и КПСС. Один - беспартийный, как президент. Практически все из них, кроме беспартийного, имеют политический опыт: есть действующие депутаты - Лариса Егорова (СР, Законодательное собрание Иркутской области), Михаил Щапов (КПРФ, Госдума). Андрей Духовников (ЛДПР) - помощник депутата Госдумы. Геннадий Щадов (КПСС) - представитель семьи, имеющей самый солидный политический опыт: его дед был последним министром угольной промышленности СССР, отец - руководителем Востсибугля, депутатом Облсовета народных депутатов, участником губернаторских выборов 1997 года, дядька - главой Усть-Ордынского Бурятского округа. Он сам и его старший брат баллотировались в депутаты.
Нет политического опыта только у Игоря Кобзева - фаворита избирательной гонки, человека, поставленного в регион президентом Владимиром Путиным. Это символично: управление (а управленческий опыт у Кобзева, как раз, очень солидный) отделяют от политики. Опыт Иркутской области, где четыре года профессиональный политик-депутат Левченко безрезультатно пытался переродиться в губернатора-управленца, продемонстрировал пропасть, которая существует между людьми с трибуны и людьми, занятыми реальным делом.
Что касается агитационных инструментов, эксперт отмечает, что они «у всех кандидатов как под копирку сделанные».
- Пока никто не показал никаких интересных идей, новаторства. Даже поводов посмеяться нет, до такой степени все респектабельно и скучно, - отмечает Галина Солонина.
Историк, научный директор иркутского МИОН Дмитрий Козлов считает, что нынешняя выборная кампания проходит на удивление корректно и интеллигентно. Основные же фигуры сошлись в противостоянии «своего человека» и «человека на своем месте».
– Если говорить об избирательных кампаниях кандидатов, то, естественно, можно выделить врио губернатора региона Игоря Кобзева и его основного конкурента от КПРФ Михаила Щапова. Это – два тяжеловеса политической гонки, которым проигрывают остальные кандидаты, – отметил он.
Если не учитывать их двоих, то на данный момент, по мнению Дмитрия Козлова, избирательная кампания в регионе идет малозатратно, даже малобюджетно. Основные же соперники работают в разных вариантах стратегий.
– Предвыборная кампания врио губернатора, на мой взгляд, проходит под девизом «человек на своем месте». По официальным новостным каналам мы видим, что Кобзев ездит по всем районам, встречается с представителями разных отраслей, обещает горячие завтраки школьникам, не забывает об экологии и Тулуне. При таком огромном массиве информации даже встает вопрос: как он все успевает. Однако все равно это оставляет впечатление, что он держит руку на пульсе, – говорит Дмитрий Козлов.
Вместе с тем, отмечает он, возникает ощущение некоторой избыточности информации, ее навязывания.
Еще одна составляющая как предвыборной кампании, так и вообще работы Кобзева в регионе – это регулярные визиты в Иркутскую область федеральных чиновников. В Приангарье за последнее время перебывали главы нескольких министерств, представители Госдумы.
– Некоторые люди говорят, что, может быть, будет визит премьер-министра. Это все свидетельствует о том, что в Москве помнят об Иркутской области и готовы приехать по зову того, кто сейчас управляет регионом, – отмечает эксперт.
Впрочем, тут же добавляет Дмитрий Козлов, в прежние годы в Приангарье не было «наплыва» представителей федеральных министерств, и это не мешало региону развиваться. Поэтому возникает вопрос, насколько эти визиты связаны с предстоящей выборной кампанией.
Что касается баннеров и АПМ, то у «генерала Кобзева» они, по мнению Дмитрия Козлова, достаточно классические и, в какой-то степени, возможно, «для галочки». Основной упор делается на информационные сюжеты, решение самых разнообразных вопросов и прочной связи Иркутска с Москвой.
– Основной конкурент Кобзева – Михаил Щапов. Здесь возникает большая проблема, связанная с поздним стартом. Времени до выборов, строго говоря, вообще не осталось. Упущенное надо наверстывать и работать мощнее и быстрее – но этого пока [у Щапова] не видно, – говорит Дмитрий Козлов.
По его мнению, Щапов выступает в этой политической гонке под девизом «своего человека». В одной из его листовок, отмечает эксперт, было написано: «Я больше сибиряк, чем политик», и это – определяющая особенность его кампании. В его стратегии присутствуют темы Байкала, борьбы с повышением энерготарифов – но это давно обсуждается в информационном поле и такими заявлениями потенциальных избирателей сложно удивить, считает Дмитрий Козлов.
– Билборды Щапова мне очень понравились, но я где-то уже видел такое решение, но не помню, когда. Тем не менее у них хороший дизайн, они обращают на себя внимание, – подчеркивает он. – Кроме того, у обоих кандидатов есть и другие классические элементы предвыборки. Штабы общественной поддержки, у врио губернатора – проект «Кобзев на связи». По сравнению с ним относительно Щапова у меня возникает ощущение, что ему на это не хватает времени.
При этом у кандидата от КПРФ есть свои плюсы, отмечает эксперт. Он – депутат Государственной думы, не новичок в политике, участвовал в разработке ряда законопроектов, направленных на развитие Иркутской области, понимает проблемы региона «изнутри». Однако остается проблема «неопределившихся» избирателей, которые еще не решили, за кого голосовать: политтехнологам нужно еще подумать, как «продать» свой «товар на политическом рынке».
– В целом, если сравнивать, Кобзев, конечно, лидирует в своей агитационной кампании. Но у Щапова – твердое второе место. Однако если сравнивать с предыдущими губернаторскими выборами, сейчас нет «черных» политтехнологий, поливания друг друга грязью, борьбы компроматов. Информационная гонка спокойная, как будто все всё знают, и иркутяне в том числе, поэтому действующие лица просто «отрабатывают номер», – иронизирует Дмитрий Козлов. – Иногда создается даже впечатление, что все уже приняли решение. Однако, я думаю, такая «предопределенность» и аполитичность – только иллюзия, на которую во многом влияет усталость населения от борьбы с пандемией коронавируса. К чести конкурентов, они не «заводят» людей и не зовут на баррикады, подходя к борьбе как рациональные и здравые политики. Получается такой бокс, но по правилам, без грязных приемов.
Политолог Алексей Петров отмечает, что раньше всех избирательную кампанию начал врио губернатора:
- Хотя он не называет ее избирательной кампанией – он просто много ездит по области, проводит много разных встреч. И совсем недавно стартовала кампания Михаила Щапова – первая газета с ним ходит по Иркутску. Все остальные кандидаты еще практически не начинали кампании.
Поэтому пока такое чувство, что кандидаты в губернаторы, кроме КПРФ, получили партийное задание от действующего штаба Кобзева ничего не делать, и они очень успешно с этим справляются. Сейчас пройдет жеребьевка эфирного времени, начнутся какие-то дебаты вечерами, рекламные ролики – может быть, что-то мы еще увидим. Но на сегодняшний день формально в предвыборном поле очень мало напоминаний о выборах, о том, что они есть. И большое «спасибо» кандидатам, которые все сделали для того, чтобы никаких выборов не было.
В этом плане стоит отметить Евгения Юмашева – к нему можно по-разному относиться, но он, по крайней мере, вел кампанию, записывал какие-то ролики, пытался что-то сделать. Я удивлен, что мы от ЛДПР и «Справедливой России» ничего не видим, потому что у них были хорошие шансы собрать неплохие результаты перед выборами в Государственную Думу, а я думаю, что и ЛДПР, и «Справедливая Россия» хотят там хорошие результаты, но пока они ничего для этого не делают.
Что касается самих кандидатов, то я считаю, что у Ларисы Егоровой есть потенциал, потому что она резко прибавила, когда стала депутатом Заксобрания – она может говорить, обсуждать. Кроме того, у нее очень выгодное положение в этой кампании – она помогает соблюсти гендерный баланс. Как единственная представительница прекрасного пола, она могла бы этим удачно воспользоваться. И даже при яркой, хорошей кампании, даже на не очень большие деньги, думаю, разговор может идти даже о двухзначном числе в проценте голосов. Она реально может это делать, но пока я этого не вижу.
Андрея Духовникова я не знаю и понимаю, что в ЛДПР есть более сильные персоны. Но ЛДПР сейчас «на коне» – пусть со знаком «плюс» или «минус» – у каждого своя история, но после Хабаровска… Оказалось, что в партии есть люди, помимо Жириновского. Соответственно, можно было попытаться на этих четырех буквах «ЛДПР» тоже как-то себя продемонстрировать.
Конечно, можно надеяться, что мы еще увидим все в ближайшее время. Возможно, дело в том, что кампании стали более скоротечными – сейчас есть возможность через соцсети и какие-то другие институции быстро загнать информацию. Так что, возможно, к концу августа мы увидим больше кандидатов и больше ярких предвыборных обещаний и проектов.
Политолог Юрий Пронин считает, что сейчас преждевременно давать какие-то оценки – через пару недель картина станет более ясной.
- То, что происходит пока – врио губернатора находится на рабочем месте, исполняет свои обязанности, некоторые шаги Михаила Щапова вроде как видны, остальные кандидаты пока вообще себя не проявляют. Резких взаимных нападок нет. Но в целом судить пока рано – думаю, с 15 августа могут быть определенные изменения. Но если ничего не изменится, то это будет очень вялая кампания.
При этом я не исключаю, что происходящее связано с тем, что большинство не видит для себя реальности победы, хотя, конечно, об этом официально не говорят. Но не думаю, что это касается всех – например, Щапова, это, скорее, не касается. Да и всех остальных я бы на относил чохом к числу кандидатов, вообще не имеющих шансов на победу. Но о реальных шансах все же стоит говорить только в отношении Игоря Кобзева и Михаила Щапова, хотя кто-то из других кандидатов может со мной не согласиться. Думаю, все же какое-то обострение увидим после 15 августа, когда начнется официальная агитационная кампания, но наверняка не могу сказать.
Кирилл, Ситкин

Фокус-группа в Миннесоте о выборах Президента США 2020 года в Миннесоте.

EDINA, Minn.
Focus group: Trump's vulnerabilities with Minnesota swing voters
Illustration of a tic-tac-toe game with elephants and donkeys
ЕДИНА, Миннесота - Отсутствие у президента Трампа плана по здравоохранению и социальному обеспечению - в сочетании с экономическим беспокойством избирателей по поводу надвигающейся рецессии - может сделать его уязвимым, так как некоторые колеблющиеся избиратели приходят сюда в 2020 году.
Это был главный вывод нашей фокус-группы Engagious / FPG на прошлой неделе, в которую вошли 7 человек, которые перешли с Барака Обамы в 2012 году на Трампа в 2016 году, и 4 человека, которые перешли от Митта Ромни к Хиллари Клинтон.
Почему это важно: Эти избиратели не считают, что Трамп говорит о проблемах, которые их волнуют больше всего.
И хотя он может похвастаться растущей экономикой, это может не сильно помочь некоторым людям здесь, если они чувствуют, что это не работает для них и их семей.
Хотя фокус-группа не является статистически значимой выборкой, такой как опрос, эти ответы показывают, как некоторые избиратели думают и говорят о выборах 2020 года в ключевых округах.
С другой стороны: проблема для демократов заключается в том, что большинство этих избирателей-избирателей (7 из 11) не верят, что кандидаты в президенты, выступающие против Трампа, тоже говорят о проблемах, которые их волнуют больше всего .
Они хотели бы услышать, как демократы 2020 года расскажут о том, как продолжить экономический успех страны и о своих планах развития инфраструктуры.
Почему Миннесота имеет значение: ни один республиканец не выиграл государство со времен Ричарда Никсона в 1972 году. И все же кампания переизбрания Трампа сделала Миннесоту одной из первых целей накануне президентских выборов.
Несмотря на победу 78 из 87 округов здесь, он все еще проиграл Хиллари Клинтон.
И он высказался о своем личном вызове изменить это на этот раз, который включал личные нападения на члена демократической партии Миннесоты Ильхана Омара.
«В 2016 году я чуть не выиграл в Миннесоте. В 2020 году из-за того, что Америка ненавидит представителя антисемитов Омара и тот факт, что в Миннесоте лучший экономический год, я выиграю штат!» он написал в Твиттере.
Они говорят: «Я был разочарован [в Трампе]. Он пообещал план медицинского обслуживания, который был намного лучше, чем у Обамы, и дешевле, но потом я узнал, что у него не было никакого плана, когда он пришел в офис», - сказал он. 66-летний Деннис Пирсон, который поддерживал Трампа в 2016 году.
«Это расстроило меня, потому что он сбивал Obamacare в течение 2 лет», - добавил он.
Большинство участников сказали, что они не думают, что Трамп делает достаточно, чтобы сделать медицинское обслуживание доступным для них и их семей.
Некоторые жаловались, что он «проводит все это время, просто критикуя других людей и не делая ничего положительного» в сфере здравоохранения, как выразился один из избирателей Трампа. Другие сказали, что он приложил «нулевые усилия», чтобы придумать альтернативу Закону о доступном медицинском обслуживании.
Избиратели Обамы / Трампа и Ромни / Клинтона недовольны тем, как президент Трамп занимался вопросами социального обеспечения. Мы попросили их оценить по шкале от нуля до 10 (от «совсем не удовлетворен» до «очень доволен»), если они думают, что он делает все возможное, чтобы обеспечить социальную защиту в старости. Избиратели Трампа дали ему средний балл 4,4, а избиратели Клинтона - 1,5.
Они сказали, что понятия не имеют, что он делает для решения этой проблемы, и несколько вышедших на пенсию участников сетовали на то, что они считают высокими налогами на их пособия по социальному обеспечению.
«Я не думаю, что много слышал об этом [от Трампа]», - сказала 55-летняя Вирджина Бейли.
«Я не знаю, что он делает что-то для социального обеспечения», сказал Джек У., избиратель Ромни / Клинтона.
Они хотят, чтобы он делал такие вещи, как увеличение льгот и финансирования для них, и гарантировал, что они получат его после выхода на пенсию.
Экономические проблемы вырисовывались большие для этой группы. Если бы экономический спад произошел до следующих выборов, многие из этих избирателей Трампа бросили бы его.
« Это уже не 1950-е годы - вы не можете жить за счет одного дохода», - говорит 34-летняя Тереза ​​Несвааг, которая говорит, что работает неполный рабочий день, зарабатывая 18 долларов в час, и изо всех сил пытается найти более высокую заработную плату в этом районе. Она проголосовала за Трампа в 2016 году, но не в этот раз. «Должен быть кто-то лучше его».
Другие говорили о продолжающихся торговых переговорах с Китаем, которые, по мнению некоторых, могут привести к ускорению экономического роста, если он сработает.
Но некоторые обеспокоены неизвестностью на этом фронте, говоря, что если это не удастся, это приведет к экономическому спаду, который заставит их голосовать против Трампа в 2020 году.
Не забывайте этот взрыв из прошлого : баллотируясь в Сенат США в 2002 году, кандидат от республиканцев Элизабет Доул подняла чистый лист бумаги во время дебатов, чтобы символизировать план социального обеспечения своего оппонента. Она победила на выборах на 8,5 процентных пункта.
Кирилл, Ситкин

Новосибирский губернатор Виталий Муха на встрече с Путиным в 1999 году.

В. Муха: «Последняя моя встреча с Путиным произошла 5 декабря 1999 г.
[…] Он тогда еще был председателем Правительства. Правительство России
задолжало на тот момент бюджету Новосибирской области 370 миллионов
рублей. Об этом я собирался поговорить с Путиным.
[…]
Дело было в Белом доме, в его кабинете. […] Путин неожиданно спрашивает:
— А как вы, Виталий Петрович, смотрите на партию «Единство»?
— С точки зрения председателя Правительства – хорошо смотрю, Влади-
мир Владимирович! Плох был бы тот премьер-министр, который не хотел бы
иметь в Думе большинство. Но ведь мировой опыт показывает, что, партия,
созданная сверху, никогда не будет жизнестойкой. […]
Мы с ним беседовали более часа. По-хорошему так, по-товарищески. Затем
вошел помощник, принес записку, Путин ее прочитал и спрашивает:
— Виталий Петрович, там Волошин в приемной, может, его пригласим,
он вам не помешает?
Я понял, что надо уходить, начал прощаться. Путин поинтересовался:
— А вообще-то вы зачем приходили?
— Да вот, Владимир Владимирович, ваше поручение на перевод Новоси-
бирской области 370 миллионов рублей не выполнено.
— Как это – не выполнено?
Я показал ему все бумаги и говорю:
— Владимир Владимирович! Я иду на выборы губернатора. Это будут
очень сложные для меня выборы. Но – последние. Если я выиграю их, то
больше баллотироваться не буду – надо давать дорогу другим людям. Я знаю,
что ваш аппарат делает ставку на другого кандидата [имелся в виду И. Ста-
риков, видимо. – В. И.]. Аппарату вашему я все о нем объяснил, их теперь
воля – прислушаться к моему мнению или нет. Единственное для меня уязвимое
место – это долги бюджетникам по заработной плате [здесь и далее выделено
мной. – В. И.]. Я должен двести двадцать, а вы должны мне триста семьдесят.
Я не прошу вас поддержать мою кандидатуру, замолвить словечко или где-то
выступить. Я прошу лишь об одном – отдайте нам хотя бы эти двести двадцать
миллионов рублей! А остальные – потом!
— А скажите, Виталий Петрович, сколько «Единство» может набрать
голосов на выборах в Новосибирской области?
— Честно? Процентов пять.
В это время зашел Волошин. Говорит:
— Пять нам мало…
— А сколько надо? — спрашиваю.
— Провоцируете, Виталий Петрович? Мы знаем, что вы в «Отечестве»
состоите!
— Но я же, кроме партийности, еще и исполнительная власть. Вы мне как
представителю исполнительной власти можете дать задание: обеспечить
10–12 процентов голосов для партии «Единство»! А сколько это будет стоить,
я Владимиру Владимировичу уже сказал…
Я не собирался, конечно, работать на партию «медведей». Я шел ва-банк,
осуществляя разведку боем. Путин промолчал. Я подал ему руку и сказал:
— Я все понял, Владимир Владимирович! Понял, что поддержки я не получу.
Я просто пришел, чтобы услышать одно из двух: или «Мы вам все отдадим,
Виталий Петрович!» или «Извините, денег нет!». Если я правильно вас понял,
вы говорите: «Извини, денег нет»…
Молчит Путин. Смотрит в глаза.
Меня взорвало. Я тут и скажи им с Волошиным:
— Ну, так и скажите: Виталий Петрович, ты хороший человек, но так нам
надоел со своей неуемностью. Я с этим тоже соглашусь и скажу «спасибо».
Видимо, Владимир Владимирович, в этой должности я с вами встречаюсь в по-
следний раз. Желаю вам здоровья и успехов на том политическом поприще,
которое вы избрали.
Путин не то, что опешил, но видно было, что не ожидал от меня такого.
Подал мне руку, я пожал ее и ушел, не расшаркиваясь и не говоря ни слова.
С тех пор мы с ним больше не встречались.
Я отчетливо понял, что проиграю выборы. Что оппоненты сыграют на бедах
народа и государства, тыкая пальцами в Муху и говоря: вот кто во всем виноват.
Проигрыш меня не шокировал, я был к нему готов. Поэтому воспринял,
как должное. Сдал дела и ушел на пенсию.
Ни о чем не жалею».
Кирилл, Ситкин

Социология интернета.

Соцсети и интернет:
взгляд социолога

Полина Колозариди — о том, изменился ли мир и отношения между людьми с изобретением новых технологий




Разговор Кирилл Головастиков

Полина Колозариди — социолог, младший научный сотрудник Высшей школы экономики и исследователь Центра изучения интернета и общества.


— Что такое социальные сети с точки зрения социолога?

— Для социологов социальные сети появились за десятки лет до того, как возникли соцсети в интернете. Родоначальником их исследования считают социолога и философа Георга Зиммеля. Зиммель ставит вопрос, как вообще люди связаны друг с другом, и вводит понятие формальной социологии. «Формальная» означает, что внимание исследователей обращается на характер связей, их количество, а не на содержание отношений. Начиная с 1950-х годов этот подход стал использоваться в американской социологии, но уже совсем в другом ключе. Речь шла об анализе характера связей, возникающих в разных группах: родственных, профессиональных. Тогда стали возникать понятия, которые можно было высчитывать, например плотность связей. В 1970-е годы тема сетей стала очень популярной в социальных науках, ею занимались не только социологи, создавались междисциплинарные исследовательские группы, возникало все больше методологических подходов, в частности появилось понятие слабых связей, которое часто используется для описания того, что происходит в интернете.



Танцы вокруг майского дерева. Оксфорд, штат Огайо, 1922 год© Miami University Libraries

— То есть словосочетание «социальная сеть», которое применяют к сайтам в интернете, взято напрямую из социологической традиции?

— Да, получается, что это одно из слов, которые вошли в нашу повседневную жизнь из научной терминологии. Интернет — это такое самосбывающееся пророчество; его появления ждали, появились технологические утопии, и в них был опробован язык, которым в будущем будет описываться интернет.

Нынешние социальные сети в интернете нам дали, по сути, только визуали­зацию того, что было описано ранее. В фейсбуке есть приложения, например Friend Wheel, которое нарисует вам вашу социальную сеть, — но еще до всякого фейсбука вы могли сами нарисовать ее на листочке, обозначив связи с вашими родственниками, одноклассниками, коллегами и так далее. И это понятие до сих пор используется в расширительном смысле, когда мы говорим об общественных отношениях.

— Что социолог стал понимать лучше, после того как существование социальных сетей так наглядно проявилось в интернете?



© The MIT Press

— Наверное, лучше всего прирост теоретического понимания был описан в книге Ли Рэйни и Барри Уэллмана «The Networked» — это трудно перевести на русский, должно получиться что-то вроде «Связанные сетью». Раньше для социологов люди были всего лишь представителямикаких-то групп — более или менее устойчивых сообществ вроде соци­альных классов. Сейчас понятие группы или сообщества переформу­лируется; по Уэллману, человек оказывается частью разных сетей, а не своей большой группы, которая не раскладывается на составляющие.

Дальше социолог может применять к человеку разные виды анализа. Один из них — это математизированный сетевой анализ, с помощью которого можно, например, изучать гомофилию в соцсетях. Это явление, когда люди со схожими представлениями и взглядами состоят в одной сети. Вы, наверное, слышали про «гугл-баббл» — ситуацию, когда в информационный поток вокруг нас попадает только то, что соответ­ствует нашим взглядам, и не попадает то, что не соответствует, — это работает и при формировании ленты в фейсбуке, и в поисковой выдаче гугла. Если вы консерватор, вы видите, что происходит у ваших консервативных друзей, и не видите, что там думают в этот момент либертарианцы.

Второй вариант анализа, менее математизированный, — это акторно-сетевая теория, придуманная социологом Бруно Латуром. Внутри этой теории вообще все взаимодействие описывается как сетевое: сейчас во взаимодействии участвуем не только мы с вами, но и диктофон (который заставляет меня говорить более правильной речью, похожей на письменную) и блокнот (в котором могут быть заготовленные вопросы и ремарки, придуманные по ходу интервью). В конце концов, стол и чай — тоже часть нашего с вами взаимодействия. При исследовании интернета место этих вещей занимает интерфейс. Правда, надо заметить, что сами сторонники акторно-сетевой теории к интернету относятся скорее как к метафоре.

— Изменились ли мы, после того как были изобретены фейсбук и твиттер?

— Можно сказать, что на сами социальные сети изобретение фейсбука никак не повлияло: мы раньше знали, что социальные сети существуют, а теперь еще и видим их — на этом все. Другое дело, что, когда человек начинает сам осознавать себя как исчисляемый объект, он меняется. Например, он каждый день видит свое прошлое: фейсбук подкидывает фотографии — «вот вы пять лет назад». Если человек пользуется приложениями, он может посчитать, сколько кофе он выпил и сколько километров по какому маршруту прошел. Все эти вещи, которые раньше хранились в его памяти, теперь хранятся в интерфейсе программы; как это повлияет на человека, мы пока до конца не знаем. Есть предварительные данные психологов, исследовавших детей, которые начинают образование уже в новой технологической ситуации. У них меняется память: она становится «выносной», более пространственной. Условно говоря, если вам надо вспомнить какой-то кусок информации, например дату битвы Столетней войны, вы вспомните не ее, а место, где ее видели, например страницу в «Википедии». Библиотекарей этим не удивишь, но сейчас это распространяется на миллионы людей, которые никогда не были в библиотеке.

Второе — это изменение нашего представления о структуре информации. Исследования людей, которые давно в социальных сетях, показывают, что пользователи не рефлексируют структуру, они скорее представляют информацию как поток. Если вы храните документы в папке на компьютере, у вас есть представление о пути к этой папке. Если вы скидываете документы в почту, то, скорее, у вас представление о том, кому вы что посылали, и вы пользуетесь поиском.

— Есть ли исследования того, как способы взаимодействия людей в интернете отражаются на их обыденной жизни?

— Вот что важно здесь сказать. Сейчас, когда мы беседуем в конце 2015 года, социальные сети для нас — по-прежнему немного другое пространство, отличное от нашего обыденного: вот я дома или в кафе, а вот я в виртуальной реальности. Но совсем скоро это различие между онлайном и офлайном сотрется окончательно. В Юго-Восточной Азии, где очень распространен мобильный интернет, одно исследование показало, что, когда человек открывает на телефоне новостное приложение, он вообще не думает, что входит в интернет, — для него это просто приложение, это как раскрыть газету. Недавно группа «Исследования современного детства» в ВШЭ опрашивала подростков. Им задавали вопрос: когда вы проводите время в интернете? Они отвечали: я прихожу из школы, сижу в интернете, в четыре часа иду гулять с друзьями. Исследователи смотрят: 16:30, в соцсети фотография — «я с друзьями там-то». Они спрашивают: почему же вы говорите, что не были в интернете? И им отвечают: я не был в интернете, я просто сфотографи­ровался и вывесил фотку. Граница онлайна и офлайна стала по-настоящему условной. С распространением мобильной связи, планшетов и всего такого интернет перестает быть отдельным пространством.



© Altaf Qadri / AP / ТАСС

Соответственно, вопрос, насколько различаются наши практики поведения в интернете и в офлайн-пространстве, тоже чуть-чуть обессмыслился. Но все равно кое-что можно сказать. Например, в соцсетях, по сравнению с интернетом, который был до них, общение стало менее вербальным, оно меньше ориентировано на текст. Если вы ведете блог, вам надо что-то писать; в более редких случаях вы выложите фоточку. В соцсетях вы можете поставить лайк или эмодзи. Люди пишут без больших букв, не ставят точку в конце, грамматически текст становится все ближе к устной речи, если не к потоку мысли — мои студенты считают, что мессенджеры больше похожи на потоки сознания, чем на беседы. К чему это приведет — до конца непонятно.

— Есть ли какие-то модные подходы к социологическому исследованию интернета?

— Одна из самых важных тем — уже даже немного попсовая — это big data, большие данные. В прямом доступе появилось такое количество данных, которое раньше было в лучшем случае в статистических институтах; надо владеть лишь банальными навыками программирования. Допустим, ваш телефон может о вас рассказать какое-то невероятное количество информации, вплоть до того, где и сколько вы спите. Много говорят о том, что банки обращаются к сотовым операторам, узнают, что человек общается с большим количеством должников, а затем отказывают ему в кредите. Это ужасно незаконно, но они это делают. Но для социологов открывается огромное поле для вполне легальной работы.

Другой вопрос — насколько эти данные валидны: опыт показывает, что они могут разительно отличаться от того, что социологи узнают о тех же людях благодаря опросам и интервью. Есть и много дополнительных проблем: например, до сих пор большинство таких данных являются собственностью корпораций, и доступ к ним затруднен. Есть и техническая сторона: данные твиттера за 2011 и 2015 годы оказываются несопоставимы просто из-за того, что сама программа менялась. Но тем не менее еще в конце 1990-х годов исследователи стали делать ставку на то, что когда-нибудь эти данные нам скажут о людях очень много.

— Изучают ли социологи, как из-за соцсетей изменилось представление о публичном и интимном?

— Мне очень нравится версия американского социолога Даны Бойд, что интернет — это публичное приватное пространство. То есть человек не всегда до конца знает, насколько публичным является то или иное его действие. Он понимает, что оно доступно не только ему самому, но и кругу друзей тоже, а возможно, и кругу гораздо более широкому. Феномен внезапной популярности это показывает: человек выкладывает фотографию для нескольких друзей, а потом она расходится по всему интернету. При этом сегодня интернет движется в сторону усиления приватности. Тот факт, что социальные сети постепенно уступают место мессенджерам, то есть общению в ограниченном круге людей, говорит, что эпоха суперпубличного интернета постепенно проходит.



© Landov / ТАСС

— А почему так?

— Идея и, можно сказать, утопия интернета возникала на рубеже 1980–90-х, когда многие — хоть европейские мыслители, хоть советские диссиденты — говорили о глобализации, об идее единого человечества. Интернет был частью этой идеи, возьмите для примера хотя бы масштабную, по всему миру организованную кампанию за преодоление «цифрового неравенства». Сейчас о глобализации в публичном пространстве говорят все меньше — и с меньшим пиететом; мысль, что мы сделаем нечто для всего человечества, постепенно отходит на второй план, и место интернета в истории идей меняется.

И пусть у интернета нет государственных границ — все равно с его появлением люди не стали вдруг общаться с незнакомцами с другого конца земного шара, если эти незнакомцы им не нужны. Наоборот, в интернете возникают новые очерченные сообщества. От идеи тотальной экспансии интернет больше переходит к идее объединения вокруг каких-то тем, интересов, мест. Например, сейчас очень популярны сервисы, совмещающие геолокацию и общение: мы сидим в кафе, и у меня в чате могут быть люди, которые тоже сидят в этом кафе. Мы с ними общаемся, но потом я уйду отсюда и, может быть, больше никогда их не увижу, — а может быть, мы познакомимся, если я сюда регулярно хожу.

— Совсем недавно с большим интересом все говорили о твиттерных революциях — прежде всего, о влиянии соцсетей и микроблогов на «арабскую весну». Что сейчас про это думают социологи?

— Да, это была очень модная тема, главный вопрос был: влияет ли интернет на политическую деятельность. Сейчас уже понятно, что интернет, хотя и ускоряет процессы, не меняет ничего кардинально. Будь у революционеров газеты вместо твиттера, они все равно вышли бы на площадь — пусть и не так быстро. Кроме того, сейчас государство использует социальные сети не менее активно, чем низовые активисты.

Сейчас стало намного проще уловить пути распространения информации. Раньше мы не могли определить, откуда человек что-то узнал. Изначально предполагалось, что с развитием технологий информация будет передаваться вирусно: от пользователя к пользователю. Но современные исследования твиттера показывают, что это не так: средняя цепочка передачи — это обычно три человека, не больше. Люди все равно читают медиа, а не друг друга.



Участники акции протеста в Гонконге. Октябрь 2014 года© Wong Maye-E / AP / ТАСС

— Была популярная идея, что с появлением новых медиа и технологий отнять свободу слова — ограничить распространение информации — будет уже невозможно. Об этом оптимизме все забыли?

— Скорее нет. Оксфорд недавно издал учебник по интернет-исследованиям, и в предисловии Мануэля Кастельса по-прежнему говорится, что интернет — это потрясающая освобождающая технология. Количество кибероптимистов не то чтобы радикально снижается на фоне киберпессимистов и киберскеп­тиков, скорее, они добавили скепсис в изначальный набор своих исследова­тельских скиллов.

— Вы упомянули Оксфорд. Много ли в мире специальных кафедр, изучающих интернет? Это мощная струя в образовании и науке?

— Это как раз тема моей диссертации, я изучаю, как менялся интернет в качестве предмета интереса ученых. Расскажу о факте, который меня поразил. Представьте себе: проходит конференция «Conference on Compu­ters, Freedom, and Privacy» в городе Бёрлингеме, обсуждаются проблемы социальной ответственности в информационную эпоху, приватности и публичности, того, кто может иметь доступ к электронным данным государства, и так далее. На этой конференции была сложена одна баллада. Тут вы вздрагиваете и понимаете, что речь идет о чем-то не совсем современном, — и все верно, это 1991 год. То есть люди обсуждали интернет до интернета — тогда еще была только World Wide Web, и то в широком доступе она стала распространяться в 1993-м. Все эти исследования были сильно подготовлены футурологией, и изначальный интерес у многих был гуманитарным. Параллельно с этим развивалась технологическая сторона. Возможностью оцифровывать данные воспользовались и специалисты по digital humanities, и те, кто работал со статистикой, — у них появился новый классный инструмент. Соответственно, стали развиваться два типа исследовательских организаций. С одной стороны, это сплав математиков, технарей, социологов и, допустим, биологов, которые стали применять новые статистические методы — и, например, экстраполировать биологические модели на общественную жизнь. С другой стороны, возникли исследования того, как интернет влияет на демократию, экономику и другие вопросы, которые волнуют общество. В начале нулевых начинаются регулярные опросы про интернет, появляются крупные исследовательские центры, например огромный центр Pew Research Center’s Internet & American Life Project в Америке, Oxford Internet Institute.

Еще важная точка институализации исследований интернета — это право; в Гарварде и Стэнфорде исследовательские центры возникают именно вокруг правовых вопросов. Предыстория во многом связана с борьбой за копилефт, то есть изменения законов об авторском праве, свободный доступ и распро­стра­нение контента. Это идет от Лоуренса Лессига, который сформулировал довольно простое объяснение, почему в цифровую эру говорить об авторском праве — старомодно и неправильно. Он приводит такое сравнение: если у вас есть яблоко и у меня есть яблоко, и вы даете мне яблоко, то у вас их ноль, а у меня два. А если у вас вместо яблока электронная книга, то вы ничего не теряете. Эта идея настолько завораживает огромное количество людей до сих пор, что становится понятно, что право на информационную собственность должно меняться.

В конце нулевых при университетах и корпорациях — при Microsoft, Google — возникает много исследовательских центров. В образовании никакого единства нет — и, возможно, не скоро будет, потому что в каких-то университетах интернет больше сплавлен с медиа, в каких-то — с технологиями, в каких-то — с социологией и так далее.

— Справляется ли интернет с задачей объединять людей? Или он уже стал чем‑то другим — медиа, рынком и так далее?

— Все же не уверена, что объединять людей — это сейчас основная задача интернета. Отчасти он ее уже выполнил, отчасти переходит сейчас к совсем другим функциям. Начиная от самых прикладных, заканчивая почти противоположными. Проиллюстрировать это можно вот как. Есть теория диффузии инноваций, которая, если упрощать, говорит, что когда изобре­таетсячто-то новое, у этого явления или предмета появляются первые последователи, потом вторые, потом третьи, и в результате все без исключения радостно пользуются айфонами, фейсбуками и прочим. Ее часто критикуют, так как эта концепция не учитывает, что многим людям не нравится тот эффект, который эти новшества производят на их жизнь. Они ощущают усталость от инноваций, не поспевают за бурными изменениями и так далее. И поэтому, помимо быстрого распространения, технологии в какой-то момент начинают ограничиваться. Необходимость соединять людей, о которой вы сказали, сменяется необходимостью отгораживать их, замыкать в небольшие группы. Сейчас мы видим второй из этих процессов.



© David Roseborough / Flickr

С другой стороны, технология сама по себе ничего не делает, она инструмент. Конечно, когда новые возможности проникают в старые институты, институты могут им радоваться, а могут сопротивляться — но в любом случае они будут находить какие-то способы инструментализировать технологии. Например, когда государство взаимодействует с интернетом, оно может не только его ограничивать, но и передавать ему часть своих функций. Мы проводили контент-анализ дискурса глав государств, и, когда Медведев говорил, что онлайн-трансляции из судов помогут побороть правовой нигилизм, мы понимали, что он явно делегировал технологии какую-то роль. И так говорят не только в России. Конечно, какие-то сферы пытаются регулировать, но главное в технологиях — то, что мы с ними уже живем, интернет уже никто не отменит. 

Кирилл, Ситкин

Усть-Илимская золушка.

9 февраля сего года пользователь фейсбука Анна Игоревна написала у себя в аккаунте: «Что то замуж захотелось))) То не хотелось, а тут БАЦ и захотелось) не знаю, может это временное явление)))». Орфография и пунктуация авторская. Написала, да написала. Получила десяток глуповатых комментов. В общем, все как обычно в фейсбуке. Прошло меньше, чем полтора месяца и Анна Игоревна…выиграла выборы мэра города Усть-Илимска. Четвертого по значению города Иркутской области. Города, рожденного великой комсомольской стройкой. Города транснациональных корпораций «Илим» и «En+». Вот как бывает, девчонки!

А 20 ноября прошлого года Анна Игоревна написала в фейсбуке: «Друзья, как вы справляетесь с депрессией? У кого какой рецепт?». «Медициной доказано только 2 способа снятия стрессов: секс или спиртное. Депрессия, конечно не совсем стресс, но можно и ее отнести к нему»,- советовали ей всезнающие комментаторы. Думаю, что выиграть выборы мэра, а потом еще и работать мэром северного города – лекарство от депрессии, не хуже секса и алкоголя.

Один мой товарищ остроумно пошутил: «Усть-Илимск: партия сказала «Надо!» - Золушка сказала «Есть!»

В общем, вы все поняли. Дональд Трамп – общемировой символ электорального бунта разочаровавшихся в элитах граждан, самый известный сёрфер антиэлитной волны, захлестывающей демократический мир – в каком-то смысле явился в Иркутскую область. В образе очаровательной домохозяйки 28 лет, с партбилетомЛДПР, мамы замечательного малыша. Трепещите, элиты!

Подождите, элиты, перед тем, как трепетать! Я еще не раздал всем сестрам по сережке.

Партии «Единая Россия» не привыкать к провалам в Иркутской области, но вУсть-Илимске с ней случился не провал, а полноценный позор. Проиграть настоящему кандидату от КПРФ или кому-то, кто был бы напрямую КПРФ поддержан, было бы намного почетнее. Выскажу субъективное политологическое суждение. Региональное отделение «Единой России» должно провести служебное расследование, как так получилось, что партия потеряла Анатолия Дубаса, который мог бы вынести на этих выборах любого коммунистического оппонента¸ но который был вынужден объединиться с фартовой домохозяйкой Анной Игоревной? Кто посоветовал так обойтись с Дубасом? Почему было принято такое решение?

Партия КПРФ не выставила в четвертом по значению городе области – легендарном Усть-Илимске – ни одного кандидата. Это, конечно, не такой позор, как у политических оппонентов коммунистов, но тоже, знаете ли, не украшает партию, региональный руководитель которой уже три с половиной года руководит областью.

Ну а ЛДПР я просто поздравляю. Город Усть-Илимск довольно известный в России. Думаю, Жириновский должен сотрясти страну какой-нибудь победной речью во славу Анны Игоревны. На его месте я бы уже летел в Усть-Илимск – торжествовать на фоне Усть-Илимской ГЭС.

Девять лет назад, после сенсационных результатов выборов мэра Иркутска, на которых я голосовал за во всех отношениях технического кандидата пенсионерку Корякову, я написал текст с названием «Демократия нарасКорякову». В конце текста было сказано следующее: «Ну что произошло на выборах Иркутского мэра – теперь известно всей стране. К утру город окрасился в цвета мэрской неожиданности. Моя (наша) фаворитка Корякова проиграла. Но мы, ее поклонники и сторонники, не намерены сдаваться. Мы создадим действующие на постоянной основе агитационные и пропагандистские структуры. Мы сумеем вдохнуть в сограждан веру и любовь в Людмилу Корякову. На следующих выборах мы отыграемся, мы возьмем реванш. Корякова вернется…».

Я предупреждал, друзья мои! И я полностью удовлетворен! Мы, идейные коряковцы, взяли реванш. Усть-Илимск – наш!




Кирилл, Ситкин

Перевод статьи о прогнозе выборов сайта 538.

5 ноября, в ночь перед прошлым месяцем промежуточных выборов, я обедал с Шоном Тренде из RealClearPolitics. На протяжении многих лет мы с Шонам научились смотреть в пропасть и разыгрывать различные «немыслимые» сценарии в нашей голове. Конечно, это было маловероятно, но что, если республиканцы выиграли всенародное голосование за Палату Представителей, как опрос Расмуссен, проведенный незадолго до выборов? Или что, если демократы выиграют его примерно на 15 процентных пунктов, как это сделал опрос в Los Angeles Times? Что, если бы опросы были настолько напуганы, что в обоих направлениях было много неприятностей?
Вместо этого выборы, с которыми мы столкнулись, были такими, где все было довольно ... разве я это говорю? ... предсказуемым. Опросы и прогнозы, в том числе прогноз FiveThirtyEight, были очень точными и делали примерно так же, как и ожидалось. Итак, давайте рассмотрим, как был выполнен наш прогноз, в частности: я похвалюсь тому, что у него получилось, и предложив некоторые области, где, несмотря на наши хорошие номера в верхней строке, в 2020 году потенциально возможно улучшить ситуацию.

Но прежде чем я это сделаю, хочу напомнить, что наши прогнозы вероятны. Наши прогнозы по отдельным гонкам не только вероятны, но и наша модель предполагает, что ошибки в прогнозах коррелируют между гонками - то есть, если шансы одной из сторон были переоценены в одной гонке, они, вероятно, будут переоценены во многих или во всех гонках. Поскольку ошибки коррелированы, у нас будут лучшие годы и худшие с точки зрения «правильных» гонок. В этом году был один из лучших лет - возможно, лучшее, что у нас было, - но это еще один год. В долгосрочной перспективе мы хотим, чтобы наши прогнозы были точными, но мы также хотим, чтобы наши вероятности были хорошо откалиброваны, а это значит, что, например, 80 процентов фаворитов выигрывают около 80 процентов времени.

Я говорю, потому что мы часто утверждали, что наши прогнозы на 2016 год проделали хорошую работу, потому что они дали президенту Трампа значительно более высокий шанс, чем обычная мудрость, и потому что наши вероятности были хорошо откалиброваны. Но Трамп действительно выиграл несколько ключевых государств (Висконсин, Мичиган, Пенсильвания), в которых он был аутсайдером, и он был неудачником в Коллегии выборщиков в целом. Таким образом, 2016 год был хорош с точки зрения калибровки, но с точки зрения точности (правильной гонки). Этот год был своего рода обратным: потрясающим с точки зрения точности, но на самом деле несколько проблематичным с точки зрения калибровки, потому что недостаточно победителей. Мы вернемся к этой теме через мгновение.

Во-первых, однако, я просто хочу посмотреть наши топовые номера для Палаты Представителей, Сената и губернаторства. Имейте в виду, что существует три разных варианта нашего прогноза: Lite (который использует только местные и национальные опросы, делая экстраполяции в округах, которые не имеют опроса на основе округов, которые имеют опрос), Classic (который смешивает опросы с другими данными, такими как данные сбора средств) и Deluxe (который добавляет экспертные оценки к классическим прогнозам). Классик - это «дефолтный» прогноз, но мы широко использовали все три версии в ходе нашего освещения выборов, поэтому справедливо оценивать их и критиковать.
Свобода Франция Революция

Парень на Чукотке.

«Не думал, что буду настолько жестким»: как айтишник из Анадыря стал преподавателем


«Не думал, что буду настолько жестким»: как айтишник  из Анадыря стал преподавателем

Два года назад 28-летний IT-специалист Антон Лазарев вернулся в Анадырь из Нижнего Новгорода, где учился в магистратуре в университете Лобачевского. Со временем он устроился в компанию, которая занимается автоматизацией бизнеса. Основная специализация Антона – настройка и сопровождение торгового оборудования. Поработав так год, он решил устроиться еще и преподавателем в Чукотский филиал СВФУ. О том, как ему удается совмещать работу и лекции, молодой преподаватель рассказал в интервью корреспонденту ИА «Чукотка».

Что привлекло вас в профессии преподавателя?

- Почему я пошел туда? Не из-за денег. Мне просто было интересно и любопытно, как все это происходит. И вот, я преподаю, выкладываюсь, и все это происходит на таком внутреннем энтузиазме.

Не прошло и двух недель после возвращения в Анадырь, как я нашел работу. Вскоре я понял, что могу получать больше денег, и нашел другую. Тут же появилось много свободного времени. Я не знал, чем себя занять, тем более, в Анадыре. Сходил в СВФУ, поговорил с директором – я ему понравился. Но взяли меня не сразу – не было вакансий. Преподавать в вуз меня пригласили в сентябре прошлого года.

Еще одна причина, почему захотел преподавать, я боялся потерять квалификацию. Я подумал, что буду учить и сам изучать что-то новое, буду знать, чем мир живет. Я боялся, что здесь информационные технологии не очень развиты. Боялся, что те знания, которые я получил на материке, забуду из-за того, что не буду здесь их использовать. Благодаря преподавательству, я не теряю хватку. Если я сейчас сорвусь на материк, мои знания там будут также востребованы.

Как чувствовали себя первое время в новой должности?

- Мне сразу дали выпускную группу. Вел у них один предмет, еще один – у третьего курса. На второй семестр мне дали уже заочников и еще одну очную группу. Предметы крайне разные, в основном, это «Сетевые технологии», «Теория разработки программного обеспечения», «Основы программирования», «Программирование», «Объектное ориентирование и программирование». Из всего этого мне больше нравится преподавать телекоммуникационные сети – там я вообще не замолкаю. Хотя раньше я думал, как это так – полтора часа говорить без умолку. В итоге я не замечал, как проходят пары – про то расскажу, про это, пример из жизни приведу, и вот, полтора часа прошли.

Как проходит общение со студентами? Как вас встретили?

- Некоторые меня уже знали, некоторые отнеслись ко мне скептически. Все привыкли, что можно не ходить на пары, что на парах ничего интересного нет, и преподают то, что тебе в жизни не пригодится. Но я рассказываю случаи из жизни, про то, что происходит в реальных условиях на предприятиях, всякие глобальные вещи, без которых ни один IT-специалист не может обойтись.

В общем, приходят студенты на первую пару и видят: «Ага, какой-то молодой, непонятный, странный. Не буду ходить, все будет у меня замечательно». А в конце семестра ты уже следишь за их «паломничеством». Есть, конечно, костяк студентов, которые ходят постоянно и все успешно сдают, а другие приходят, и начинается: «Ну поставьте зачет, у меня тяжелая ситуация» – начинают ерничать. Я сам не думал, что буду настолько жестким, но невозможно слушать такие детсадовские отмазки – все же взрослые люди. Нет, ребята, приходите с контрольными, посмотрим – может, тогда и до экзамена вас допущу.

Вообще, я довольно неформально общаюсь со студентами. У меня субординации как таковой нет, но при этом меня все слушают, в том числе и заочники. Интересно было, когда я к ним пришел в первый раз. Сразу почувствовал себя странно – захожу с портфелем, на котором всякие побрякушки, росомаха какая-то из киндер-сюрприза висит, белка из «Ледникового периода», на голове – красная кепка. Но при всем при этом не было никакого пренебрежения. Те же заочники, которые старше меня, поняли, что я, как специалист в этой области, превосхожу их, поэтому меня стоит слушать. С очными группами такое отношение, наверно, появилось потому, что я им спуску не даю. Показываешь, что ты интеллектуально выше, и субординация сразу появляется.

Что было самым трудным поначалу в работе преподавателя?

- Когда я приходил устраиваться, первый вопрос, который мне задали, не боюсь ли я бумажной работы? Я ее не боюсь, если она оправдана. Бюрократию разводить не имеет смысла. Не нужна бумажка ради бумажки, нужна бумажка ради какого-то смысла. Преподаватели старой школы смотрят больше на формальности, на оформление, но не на суть. У нас была предзащита, присутствовало несколько преподавателей, которые вместе со мной оценивали работы. И мы кардинально разные вопросы задавали. Я задаю по смыслу – почему здесь нет этой схемы, той схемы? А они обращают внимание на окончания – почему здесь написано это окончание, а не то? Почему здесь вот это слово, а не то? У меня один вопрос – зачем? Комиссия не будет на это смотреть.

Выпускникам надо больше помочь с презентацией. Важно, чтобы они преодолели страх и как-то лучше поняли смысл того, что они делали. Потому что многие студенты, написав три четверти работы, не понимали, зачем они это делали. Приходилось объяснять. Я говорю: «Ты такую работу проделала, про это написала, про вот это, и вот это ты проанализировала, смотри, какая молодец!». После этого они все осознают. Мне кажется, единственная проблема – это когда формальности перекрывают практический смысл результата. Они отнимают много времени, которое можно было потратить на то, что реально пригодилось бы на защите.

Какой у вас подход к работе? Есть ли какие-нибудь принципы?

- Я стараюсь дать студентам то, что им пригодится. По-другому вообще стараюсь не делать. Когда я пришел в университет, столкнулся с тем, что заготовки к лекциям, мягко говоря, устаревшие. Из предмета в предмет приходится с нуля все переписывать. По большому счету, я остался тем же студентом, который так же учится, также старается изучить что-то новое. Главное, чтобы любопытство не пропало, иначе смысла никакого в этом не будет – ты не сможешь дать ничего нового, не сможешь привлечь аудиторию, если сам не заинтересован в предмете.

Из-за того, что я сам к лекциям готовлюсь, не беру готовый материал и все делаю с нуля, я могу на нестандартные вопросы ответить сразу же. Это главное – из семестра в семестр стараться что-то новое преподать. Тем более в такой сфере, как IT, потому что каждый год стандарты меняются.

Вы ведете дневные группы и преподаете у заочников. Замечали ли какие-то различия между ними?

- Заочники кардинально отличаются от очников. Они приходят, уже имея какой-то опыт, им это надо по каким-то причинам, они работают в этой сфере. Они заочно нацелены на результат, для них это не просто так. Поэтому они слушают по-другому, на вопросы отвечают более развернуто. Им не надо объяснять многие вещи, потому что они и так уже все основное знают. Посещаемость у них лучше, опять же – они нацелены на результат. Они и работы пишут по-другому, не такие сырые.

Сначала я думал, что с ними легче, потому что их меньше. Но по факту получается, что заочники ходят всей группой, их семь человек всего. А очников 14, но на пары ходит только костяк из семи человек. Когда преподаешь в очной группе, они как сидели, так и сидят. Встали – вышли. Что у них в голове осталось?

Три выпускника-программиста из Чукотского филиала СВФУ получили красные дипломы. Помогали ли вы им готовиться к защите?

- Я выступал у них консультантом, научным руководителем я быть не мог. Одну студентку я консультировал официально, еще двух – неофициально, помогал, потому что я знаю, что ребята, они очень способные. Они тоже на «отлично» защитились. Но их проблема заключалась в том, что научные руководители были далеко, в Якутске. Я помню, как я свою магистерскую защищал. Было очень интересно, мне просто дали вектор, по большому счету, без какой-то конкретики – вперед и с песней. «Какие-нибудь вопросы? Ну, давай подумаем» - и на этом все заканчивалось. Обычно я сидел дома и все думал сам.

Девушка, которую я консультировал, защищала диплом по телекоммуникационным сетям. В этой теме я себя чувствую, как рыба в воде. Проект я предложил схожий с моей магистерской работой. Поэтому и очень хорошо подготовились, очень достойно, и проекты были качественные, хорошие.

Не думали об аспирантуре?

- Постоянно думаю. Единственное, что останавливает – на это уйдет еще пять лет. И она только очная. Да и здесь – привет, Чукотка, что у нас по вузам? Если бы я остался жить в Нижнем, может быть, и пошел бы, потому что это реально интересно. Все свои практические знания, которые мне реально пригодились, которые я реально использую, я получил в колледже и в магистратуре, бакалавриат мимо проходил в этом плане. Опять же, преподавать надо было бы обязательно, выполнять преподавательский минимум. Здесь просто негде развернуться, а в аспирантуру в СФВУ я не хочу, потому что меня тут и вести нормально никто не сможет.

У вас был выбор после магистратуры – остаться на материке или вернуться на Чукотку. Почему решили вернуться?

- Были мысли остаться в Нижнем Новгороде, мне ничего не мешало. Я вообще в бакалавриат не сразу поступил, год жил просто в Воронеже. Мне ничего не мешало остаться и в Воронеже. Перспективы были и там, и там. Но решил вернуться в Анадырь, по личным причинам мне показалось это правильным. Я не думаю, что на материке меня взяли бы преподавать, но куда-нибудь я бы точно устроился. Но преподавать там бы не дали – свято место пусто не бывает.

Прошел год вашего преподавания, тяжело ли оказалось совмещать работу с вузом? Какие выводы сделали?

- На следующий семестр я взял меньше дисциплин, потому что понимаю – в сутках всего 24 часа, а с моими парами, подготовками мне нужно все 30 или даже 40 часов. Я два семестра отработал, как надо, но решил для себя, что на износ не стоит работать. Кажется, я забыл, что такое свободное время. Потому что там надо помочь, тут проконсультировать, а еще и работа. В один прекрасный момент это может вылиться в то, что не будешь успевать нигде. Поэтому я решил на одну пару меньше взять и вести по субботам. Всю неделю я работаю, по вечерам готовлюсь к парам, в субботу прихожу и четыре лекции отчитываю – все довольные. А вот когда по вечерам еще пары, это уже сложнее. С моей работой часто получается так, что надо оставаться. Получается пересечение – надо бежать и туда, и туда. В итоге – бежишь в университет.

Есть ли у вас какие-нибудь планы на ближайшие годы?

- Планов как таковых нет. Обычно, если планируешь что-то на пять лет, по пути три раза все поменяется. Когда планировал что-то на долгосрочную перспективу, то года через полтора все как-то интересно так поворачивалось. В прошлом году, когда я сюда приехал, я думал, что через год уеду. Прошел июнь 2018 года, я должен был уехать. В принципе, я местный, тут родился – 20 лет прожил, а потом шесть лет по материку слонялся, как перекати-поле.

Привязанности к месту у меня нет. Когда я отсюда уехал в 2011 году, то вернулся один раз после первого курса на лето и до 2016 года больше не возвращался. За все это время здесь появилось только два новых дома, все остальное осталось прежним, будто и не уезжал. Каждого второго я могу назвать по имени-фамилии.

Пока я здесь зарабатываю и занимаюсь тем, что нравится, зачем что-то планировать? Масштабы здесь далеко не те, что на материке, возможностей не так много, но чем-то этот город цепляет. Особенно, когда у тебя нет времени подумать об этом всем. С моим графиком очень сложно жить, на самом деле, иногда хочется отдохнуть. А порой, наоборот, потому что, когда останавливаешься и думаешь, чтобы я еще здесь делал, если бы не работал так много? Может быть, здесь меня еще на пару лет хватит.